Большой

Мои родственники живут на Северном Кавказе в Северной Осетии. Мы поддерживаем очень тесные отношения. Я с детства ездил туда отдыхать на летние каникулы. Приезжали и они и их знакомые к нам в Москву.

Всегда, когда вспоминаю те места, вижу Терек, солнце, себя на ветке какого — нибудь фруктового дерева…

Как — то приехал к нам Ибрагим Ардасенов, муж моей тетки Ферузы, мой дядя. Он приезжал и раньше в Москву, за покупками, повидаться.

На войне он потерял руку, о чем он рассказывал так.  «Война для меня была такой. Я был почти мальчишкой. На границе с Ираном в 1941 году все время находились в окопе. Наша часть 53-ей армии на одном месте сидела, ни вперед, ни назад. В траншее сидели, чтобы сдерживать немцев, если бы они поперли с юга. Время от времени нас обстреливали. Вот одна раскаленная болванка ударила меня. Дальше ничего не помню. Руку отняли. Госпиталь. Санаторий в Алма-Ате. Вот так прошла для меня война». Внешне не видно было, что отсутствие  руки мешало ему. И никогда, сколько знаю его, он не жаловался. Управлялся один с огородом. Вскапывал его. Физически он был крепок. Привозили, например, газовые баллоны. Это было уже в 70-е – 80-е годы. Он управлялся с двадцатилитровым баллоном – брал подмышку и переносил куда надо. Еще Ибрагим любил плотничать. Он сделал себе верстак, такой, что в нем можно было зажать доску и обрабатывать ее. Электроинструментов тогда не было. И строгать, пилить, сверлить тогда можно было только вручную. Помню, со сверстниками задумали мы сделать стол для настольного тенниса. Набор – сетка, ракетки, мячики – я привез из Москвы. Так вот Ибрагим охотно включился в работу. Сходили на биржу, где продавались бревна и пиломатериалы. Выбрали доски. Привезли к Ибрагиму домой. А обработанные им доски потом привезли во двор моего деда, где я жил. Собрали из них классный стол.

После войны Ибрагим лет десять был учителем географии и русского языка. В это время он женился на моей тетке – своей ученице. После учительства несколько лет работал в привокзальном буфете. «Пол — села у меня в должниках ходит», — говорил Ибрагим. «Кто пачку сигарет попросит в долг, кто – кружечку пива». Он этим совсем не расстраивался, а даже немножко гордился. Похоже, что коммерческая жилка у него была. Но как ее использовать в советское время? Он поступал очень просто – в расположенном недалеко кабардинском селе Муртазово, по его же словам, он приобретал ящик или два коньяка. Привозил к себе в буфет. Продавал он его вдвое – втрое дороже и только пассажирам проходившего мимо бакинского поезда. Он объяснял это просто – «Они побогаче нас будут. Для них это – не цена. Своих же обманывать не хочу». После работы в станционном буфете Ибрагим нашел еще более денежную работу. Но и криминала там было больше. Он стал работать заготовителем Эльхотовского консервного завода. Тут его обязанностью было завозить на завод качественные фрукты и овощи, закупленные у населения. Покупал он по одной цене; в накладных писались другие суммы. Разницу он присваивал. Ибрагим всегда подчеркивал не «прикарманивал», а «присваивал». Разницу этих понятий он пояснял так. Чтобы попасть на завод мне надо поделиться с шофером, дать что-то сторожу — «Иначе не пустит!». Затем идут: начальник цеха и кладовщик цеха, принявшего товар; грузчики, весовщики. Само собой разумеется, что часть мзды вручалась руководству завода. Так что на «прикарманивал» это было совсем не похоже. Понятно, что сезон работы был недолгий – только период, когда на деревьях, на земле или в домах были фрукты и овощи. Хочешь больше заработать – чаще выезжай. Можешь даже на двух – трех машинах, если есть свободные водители и машины, а урожаи позволят все загрузить.

Жить Ибрагим любил широко, с размахом. Снять ресторан, шашлычную или хинкальную – для него это было обычное дело. С собой всегда кого-нибудь приглашал. Один он никогда не пил. «Физически не могу один пить». Причем, тому, кто с ним был вместе, не обязательно пить. Можно лишь присутствовать. Например, меня тогда еще школьника старших классов, а затем – студента, он никогда не угощал спиртным. И никогда не настаивал на выпивке. Наоборот, он говорил «Со мной или с кем другим, если не хочешь пить – не пей! И во всем так поступай! Мне — то живая душа нужна, чтобы кто – то рядом присутствовал! С кем поговорить можно!»

Чаевые, в основном, достоинством  три  рубля, щедро раздавал направо и налево. Жена ему сшила такую жилетку, в которой была масса карманов, а каждая  купюра   определенного достоинства была, видимо, в отдельном кармане.  Он всегда безошибочно доставал нужную купюру. То, что у него одна рука, не мешало ему.

Много раз Ибрагим брал меня, тогда вначале еще мальчишку, потом молодого человека, в развлекательные и познавательные поездки: в Пятигорск – на ипподром; в Элисту – на соревнования по мотоболу; в казацкую станицу Змейская – на свадьбу; в Тбилиси – на футбол; в гости или на празднования – по Осетии. Благодаря этим поездкам мне удалось побывать в горных районах – Даргавсе, Городе Мертвых, в Кобаньском ущелье, в Cадоне, в Цейском ущелье, в святилище Реком…

Отвлекусь, вспомнив о Садоне. Одна из моих теток – Вера — была сосватана и ее выдали за одного горняка из Садона. Она, учитель по образованию, работу себе там, в Садоне, не нашла. Вакансий никаких не было. Муж целыми днями пропадал: днем – на руднике; вечерами – бражничая с друзьями. Садон внешне – глухое ущелье. Развлечений не много. Замужней женщине выйти из дома нельзя. Поэтому подруг у неё не было. Не выдержав скуки, тоски, одиночества, безвыходности положения Вера однажды решительно собралась, села на автобус и уехала домой.

Продолжу повествование о Ибрагиме. В очередной его  приезд в Москву все было как обычно – покупки, походы по кафе и ресторанам. Однажды моя мать сказала – «Хватит вам по ресторанам ходить. Да и дома бесконечно пить нельзя. Купила я вам билеты в Большой!» Билеты тогда в Большой театр достать было не просто, но иногда удавалось. Места все были удобные. Про неудобные, с ограниченной видимостью, как сейчас, после реставрации, никто тогда и не знал, и догадаться не мог. Свыше пятнадцати лет реставрировали Большой с тем результатом, что некоторые места для зрителей устроены за колоннами! То ли без участия головы делали, то ли этим  демонстрировали свое «чрезвычайно уважительное» отношение к зрителям. Как же зрителям следить за действиями в балете – угадывать по лицам соседей? Что тогда говорить о свидетельстве Цискаридзе, что потолки в тренировочных залах низкие. Нечего таким длинным в балет идти. Достаешь до пояса Волочковой и ладно. А если танцор до груди ее достает, то это уже  переросток! Под Большим театром укрепляли фундамент, причем котлован углубляли  так, что докопались до тоннелей метро. Хорошо, что не в сторону Неглинки рыли, иначе – потоп!

Вернемся в то, далекое время. Билеты у нас были на балет «Спартак». До «Театральной» мы ехали на метро.

По дороге я сказал Ибрагиму, что в балете все действие происходит без слов, а свои мысли, чувства, свои поступки артисты исполняют и показывают через движения, в танце.

— Понятно, — сказал Ибрагим, — это как великий танцор Махмуд Эсамбаев. Он из чеченского аула Старые Атаги, что недалеко от Грозного. Он в танце может всё.

В метро Ибрагим засыпал меня вопросами.  «А куда землю при рытье метро выгребают? А отвозят ее в овраги? Это сколько же машин требуется?»

В театре, когда сели, места у нас были в партере, много оглядывался. Видимо размеры зала его поразили.

Нам повезло — играл первый состав. И тогда только появились и стали блистать Екатерина Максимова и Владимир Васильев.

Началась увертюра. Ибрагим внимательно смотрел на сцену. Занавес медленно пополз в стороны. Началось действо. Терпения у него хватило минут на пятнадцать. Он стал ерзать, несколько раз предложил пойти в буфет. Ему явно не сиделось на месте, наскучило.

Сзади нас на трех рядах сидела какая-то делегация из Китая. Тогда, а это было во времена СССР, наша страна дружила с Китаем. Обменивались делегациями, много студентов училось у нас, много строек вели в Китае – заводы, плотины. С утра до вечера пели «Русский с китайцем братья на век!», «Сталин и Мао слушают нас!», «Москва-Пекин…». Мы, ребята, подхватывали последние слова «мы есть хотим!».

Так вот сидящие сзади китайцы делились впечатлениями между собой, не повышая голоса.

Ибрагим же время от времени шептал,- «Чего они шушукаются? Чего они мешают нам смотреть?»

А потом он стал призывать их к порядку, сначала делая зверское лицо; потом, когда сидеть и смотреть постановку ему стало невмоготу, показывал китайцам кулак.

«Русский с китайцем – братья навек?» — вопрошал он. «Может их в буфет сводить?» — продолжал спрашивать он.

В антракте он решительно пошел к ним, но я, повиснув на его единственной руке, утащил его к выходу, а затем – домой, что, по моему, не дало разгореться международному скандалу. Так мы совсем ненадолго прикоснулись к высокому искусству балета.

 

Валерий Бохов

(Visited 2 times, 1 visits today)

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *