На обороте

Я тогда учился только на первом курсе факультета искусств. Специализировался на живописи. Как то выдалась у нас одна интересная пара: преподаватель мой, Петр Сергеевич, добрейшей души человек, рассказывал нам об одном художнике, который, вот уже около тридцати лет рисует одну и ту же картину. Я был невероятно заинтересован этим фактом. Но благо современное образование тогда предусматривало практику в студии моего не очень большого города. Волею судьбы я попал в арт-студию того самого художника. В первый день моего нахождения в студии мне не удалось увидеть его, но уже на следующий день завязалось наше знакомство.

 

Я только поставил мольберт и уже начал раскладывать кисти, как в большую светлую комнату с множеством окон вошел он. Это был среднего роста седой мужнина с седой не очень длинной бородой. Он был одет в коричневый костюм, на голове у него была элегантная шляпа, а в руках тонкая аристократическая трость. При всем внешнем шике я обратил внимание на две детали: первая – это его глаза. Два изумрудных кристалла сияли из-под густой белизны бровей. Они источали внутренней гармонией, радостью, излучали теплом и добротой. Но что-то задумчивое было в его взгляде. Казалось, что этот человек никогда не перестает думать, размышлять, анализировать, представлять, творить. Вторая деталь – это были руки. Они были, так скажем, не по-художественному утонченные и аккуратные. Нет, я бы никогда не сказал, что это руки художника. Моляра, плотника, технаря – да, но не художника. Было видно, что к тяжелой работе они были привычны, а не так как многие художники, которые тяжелее кисти ничего не держали в руках.

Мужчина легкой походкой вошел в комнату. Нас было два практиканта. Он сразу завел непринужденную беседу:

— Ну, здравствуйте, молодые люди. Как поживаете? Меня зовут Михаил Родионович. – Мы улыбнулись и ответили на вопрос этого жизнерадостного человека. – Как вам учеба? Как студия? Не кажется ли вам, что стиль минимализма тут как никогда кстати?

Мы сразу прониклись к художнику всей душой. Задавая эти вопросы, он повесил пиджак на вертикальную длинную вешалку и прошел к своему мольберту, занавешенному простыней. Но ее он снимать не стал. Мужчина подвернул рукава кипенно-белой рубашки и приготовился к работе. Комната, в которой мы были, находилась на седьмом этаже высотного здания. Раньше, это была двухкомнатная квартира, рассказал художник, но он решил снести стену и сделать студию. Только у одной стены стояло четыре больших окна, напротив них, у стены, которую разрисовал сам художник стояли многочисленные холсты с завершенными и не совсем картинами. Во всю стену черными графическими карандашами он нарисовал силуэт Нью-Йорка: Бруклинского моста, океана и нескольких высотных зданий. В самой комнате стояло несколько мольбертов, множество тюбиков красок, чистые холсты, кремовый стеллаж с книгами. Всего этого хватало для огромной комнаты. Михаил Родионович рассказывал нам о прелестях работы художника, о том, как краски ложатся на разные виды полотен. Словом, было просто невероятно интересно.

Но я заметил, что каждый раз, вечером, когда до окончания наших занятий оставалось час-два, он снимал с холста покрывало и рисовал, затем, перевернутую картину укладывал в общую массу полотен. Так уже около двух недель. И я не удержался и спросил его:

— Скажите, это и есть та картина, которую вы рисуете уже тридцать лет?

— Неужели старик Сергеич до сих пор рассказывает об этом студентам? – Посмеиваясь, говорил художник. – Ну что ж, да, это она самая. Ее никто еще не видел, но при этом видели ее все.

— Как так? – я был просто поражен ответом Михаила Родионовича.

— Вот так. Я ведь каждый вечер откладываю ее ко всем изрисованным холстам. Вижу, ты в недоумении. – Он улыбнулся и присел на подоконник. – Я расскажу тебе историю. Да, я начал писать эту картину более тридцати лет назад. Тогда, мы с твоим учителем уже окончили институт и даже начали работать на одного очень богатого человека. Так вот, он нам сказал, что тому, кто нарисует самую оригинальную картину, он даст много денег и сделает имя в мире искусств. Мы были молоды и заинтересовались этим предложением. Но больше, нас привлекали не деньги, а имя. Идея нарисовать эту картину ко мне пришла тогда. Я загорелся ею. Но она не пришлась по душе нашему начальнику. Время шло, но я не переставал писать ее. Странно, но я только первое время часто стоял у холста. Потом я делал это все реже… и вовсе не потому, что мне не было интересно ее писать. У меня были заказы, а в свободное время, я творил для себя. Время шло, мы уже не работали на того человека. Сергеич ушел преподавать, а я и без того начальника сделал себе имя. Но я безмерно благодарен тому человеку. Я и раньше думал над тем, что мы видим, только то, что хотим, и только то, что находится на поверхности. Мы не вникаем в суть вещей, не приглядываемся к ним. Скажи, что ты видишь, глядя на это? – он указал пальцем на снятый с мольберта холст.

— Я вижу перевернутый холст, — я прищурился, холст находился достаточно далеко от меня, да и мое не идеальное зрение не позволяло мне хорошо разглядеть. – Рядом стоящий стакан с кистями.

— Подойди немного ближе, я вижу, что у тебя проблемы со зрением.

Я сделал два шага вперед и внимательно смотрел на перевернутый холст. Я не видел ничего, кроме подрамника, часть натянутого холста, с разводами от масляных красок с оборотной стороны полотна, тюбики краски и стакан с кистями. Но я продолжал смотреть на это. Мне показалось или нет, я точно тогда не знал. Я изменился в лице, когда узнал тайну этого полотна.

— Вижу, ты все разглядел. Я пообещал себе, что я выставлю эту картину только тогда, когда хотя бы один человек поймет ее, разглядит в ней все несовершенства этого мира, его романтическую двойственность, сложность, многогранность… Теперь я могу выставить ее на ближайшей выставке.

Хотите узнать, что я увидел? Дело в том, что подрамник, измазанный холст по периметру картины, кисти и тюбики – это и была сама картина. Художник невероятно точно изобразил все это на полотне. Это было настолько реалистично, что никак не отличалось от общей массы остальных холстов. Он никогда не прятал полотно, его видели все и всегда. Но ни один человек не мог распознать этого.

— Но теперь я знаю, что вы, молодое поколение, все-таки способны отличить фальшь от реальности.

— Я думаю, что ваш прежний начальник, несомненно, одарил вас обещанным за самую оригинальную картину.

— Быть может, быть может.

Так, спустя тридцать лет мне посчастливилось открыть тайну загадочной картины. Кстати сказать, эта картина сейчас выставлена на престижной выставке в Нью-Йорке. Она нашла своего зрителя за океаном.

Влада Мамедова

(Visited 3 times, 1 visits today)

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *